Entry tags:

Убить Юлю II, книга

Их - двое...

Да, их было двое.

Один стоял на дешевых дощатых помостах, распахнутый, праведно злой, открытый прицелам телекамер и снайперов. И говорил – нет, выдыхал, нет, почти кричал, картавя и хрипя – забитым до боковых переулков майданам о несправедливости и беспределе, о скотах, чьи яхты и замки сотканы из штопаных платьев наших жен и некупленных детям игрушек. Об уголовниках в элитных швейцарских часах и прокурорах, которые пьют с ними на брудершафт самый дорогой виски в мире. А главное – о том, что так будет всегда, если мы все вместе не сметем эту мразь, не заставим ее жить - не по идеальным, куда там! – просто по человеческим законам! О том, что Украина разделена, да, но не на Восток и Запад, а на полунищих людей труда и тварей с наманикюренными пальцами, фамилии которых мелькают во всяких «Форбсах» и «Уолл-стрит Джорналах» в линейке богатейших людей Земли!..

Толпа не просто слушала. Она дышала той же накопившейся злостью и вскинутые вверх тысячи узловатых кулаков были похожи на ожившие знамена его партии, и каждый из стоящих там, внизу, сам давно хотел кричать о том же, но от ярости не находил слов…
Этот неистовый, покрасневший от волнения человек в чуть запотевших очках был настоящим Яценко…

Но настоящим был и второй…

Сначала он метался стихийно, понимая, что быть «вичным революцьонером, духом, що тило рве до бою» нельзя – так можно состариться мальчиком, несолидно. Да и глупо, вон все «бунтари на час» давно осели в престижных и прибыльных креслах и терпеливо «договариваются» с теми, с кем недавно неумело, но размашисто дрались на ступенях ЦВК и в проходах парламентского зала. И он тоже начал «играть». This game has no name, но это не так уж важно – главное знать секретные правила, владеть приемами и ни на секунду не расслабляться – желающих выбросить зазевавшегося из дирижабля власти полно! Зато, когда укрепишься в нем, взмывши над «пиплом» на недосягаемую высоту, по телу разливается ни с чем не сравнимое ощущение надземности, могущества, ВЛАСТИ. Кайф…

Он, Второй, учился быстро. Он, Второй, почти готов был продать и предать самого себя, Первого, да и место в дирижабле ему досталось козырное, штурманское, и как-то само собой забылось, что капитана этого самого дирижабля он собирался провести в кандалах по Крещатику и даже обещал это людям вслух. Это игра, диалектика политической борьбы – объяснили ему, и он, Второй, сразу понял, он же совсем не дурак, а если и ошибался по наивности, успев заслужить за недолгую министерскую карьеру прозвище «Юра-пистолет», то ошибки были прозрачными в своей молодой неопытности, не свинскими и лишенными жестокости (как и те мелочные подлянки типа продажи компромата на дочь президента, о которых (вот же сволочь!) открытым текстом рассказал по телевизору Глебушка Поповский).

Но это так, грешки молодости, от которых только щеки покрываются легким неполезным румянцем. Настоящим испытанием стала необходимость встать из кресла Первого Мента. Он сам не ожидал, как много будет в душе мучительной досады, каким сильным будет желание застыть, вцепившись в него побелевшими от усилия пальцами и НЕ УХОДИТЬ! Воистину, власть – наркотик, и дело тут не только в деньгах (хотя они - шайтан! – как-то сами собой, словно возникнув ниоткуда, быстро появляются у любого «высокопосадовця», придавая спокойствие и уверенность, и становясь привычным, незыблемым атрибутом жизни). Дело еще в чем-то, что понять может лишь человек, которому взрослые дяди из политикума хоть один раз, хоть по неосторожности мимолетно или случайно выдали первую «дозу»…

Сцепив зубы, он прогнулся. Сцепив зубы, потому что был рожден не соплей, а стоящим прямо мужчиной, и гнуться было неимоверно тяжело. Но стократ тяжелее оказалось добровольно выйти из дирижабля, чтобы снова месить земную грязь, с ненавистью и ностальгией запрокидывая голову к обиталищу небожителей…

И когда это все же неумолимо случилось, ему открылось еще одно, спасительное, самое сладкое правило «игры». Оказывается, с этого поля почти никого не удаляют. Те, кто был внутри дирижабля, на земле становятся опасными – они знают, за какие ниточки потянуть, чтобы тот рухнул и раскололся, как гнилой кабачок! А кому это, вашу мать, нужно, спрашивается?!.. Так что бунтари дядям нужны, спору нет, но подконтрольные, ручные, которые знают, что можно, а что – себе дороже. Ведь повалишь дирижабль – сам не сможешь туда вернуться!..
А вернуться хотелось больше всего на свете. Даже не так – это стало целью и смыслом, без этого не стоило не то что бунтовать – просыпаться по утрам. И он, собрав волю в кулак, начал сначала. Правда, теперешнее бунтарство было не порывом, а профессией – необходимым этапом очередного похода НАВЕРХ. И за кулисами бдительно дежурил спонсор народных бунтов миллиардер Жбания (не от большого ума показал он по ТВ свой похожий на Эрмитаж дворец, в стране, где есть хоть один голодный ребенок, такое не прощают ни люди, ни Небо…), тексты в конопляном угаре писал высокооплачиваемый разоблачитель Париев, а «народные» тенниски бюджетно-заводской стилистики подбирала группа технологов-дизайнеров.

Но… чудо все равно происходило. И каждый раз, стоя над ревущим от праведного гнева майданом очередного украинского райцентра, он, забывая о плюшевой постановочности действа, на несколько минут становился самим собой, Первым, смелым и молодым, хриплым от правды человеком…

И их по-прежнему было двое…

… Наверное, в этом бреду я говорил. Или даже кричал… Во всяком случае, когда я снова оказался в колодце ненавистного двора, ангел Ю крепко, но как-то заботливо, как эпилептика во время припадка, держал меня, крупно подрагивающего, за плечи. И похож он был не на уголовника, а на заботливого санитара. Сначала я видел лишь его шевелящиеся губы, звук голоса прорезался словно вдогонку…

- …какой впечатлительный!.. Я же тебе говорил, правда – не мультик… А ты чего ждал? Посиди, посиди, не спеши вставать, успеем… А я тебе пока его корешей в деле покажу. Типа, на десерт…


- Ты чего? - спросил, нарушая затянувшуюся тишину, ангел.
- Ничего. Тошно с тобой…
- Тошно ему… – пробормотал Ю иронично, но глаза его, вновь посветлевшие, смотрели внимательно и по-доброму. – А что делать-то? Ты сам, когда дочке лекарство даешь, что говоришь, а? Типа, выпей, доця, ничего, что противное, потом водичкой запьешь…


Я думал, «запьешь водичкой» - это так, метафора. Но пить хотелось отчаянно, словно мерзостная и тревожная правда, вдутая в меня этим светлоглазым колдуном, протащила меня по пустыне, опасно обезводив организм. Поэтому остановился я у первого же киоска, стреножив «Сузу» напротив ЦВК, как раз там, где несколько месяцев назад дневал и ночевал режимный «донецкий» майданчик, а сейчас снова, как прежде, делили между собой лавочки в сумраке извивающиеся в предварительных ласках молодые пары, тихие алкаши и просто поздние компании. Разрывали ночь огни рекламы, из метро вырывались горячие волны технического ветра. Жизнь продолжалась…

Я был уверен, что одной бутылочки «Бонаквы» будет достаточно, но, осушив ее, тут же попросил вторую. Ю стоял рядом, с интересом оглядывая застывшую в уютном полумраке площадь.

- Приветствую, мужчины! – раздался рядом бодрый голос. – Не угостите слабоалкогольным напитком?

Киевские бомжи бывают нескольких типов. Попадаются полукриминальные, для этих нищенство - всего лишь заполненный липким пьянством и мусорной эротикой пикник между ходками. Есть (их большинство) бомжы тихие, деликатные и такие чистоплотные, что их полные достоинства усилия по выживанию рифмуются скорее с честной бедностью, чем с нищетой.

Довольно часто встречаются стремительные бомжи со злыми и полными решительности лицами (каждый раз, видя такого, я не могу отделаться от дурацкой мысли, что на самом деле это – менеджеры крупных компаний, которым какой-нибудь новомодный теоретик-идиот прописал раз в три месяца устраивать себе черный маскарад, как средство закалить волю).

Но не таким был персонаж, вынырнувший из темноты под неоновую лампочку киоска. Он был трезв и подтянут, ясные глаза смотрели молодо и с живым интересом, белоснежные зубы просвечивали сквозь густую щетину. Позвякивающий стеклотарой рюкзак висел на плече, как влитой. Это был бомж-хиппи, жизнелюб, философ и странник, воспринимающий свою страшную в общем-то жизнь, как непрерывное увлекательное путешествие по джунглям молодого капитализма. Несколько раз я беседовал с такими, и каждый раз убеждался, что все мы, бегуны за удачей – ограниченные тупицы, а настоящий интеллект, перетекающий в мудрость и осознанную духовность бытия, ходит в нашем мире по помойкам, не теряя бодрого мужества.

- Только не сочтите за хамство, просто мне показалось, вы можете себе позволить…

Ни разу в жизни (даже в пугливом возрасте) я не давал денег хулиганам и окологастрономным алкашам. Но всегда покупал нищим то, о чем они просили. И каждый раз при этом мне почему-то становилось чуть легче, что бы там ни говорили телевизионные расследования канала «Интер».

- Можем… - ответил я и вынул бумажник.

Ю смотрел на происходящее с одобрением. А может, мне это только показалось, но так или иначе, когда через минуту мы присели на ближайшую свободную скамейку, наш ночной знакомец был богаче на три бутылки «Ром-колы» и две пачки «Примы».

- Ну что, будем знакомиться? Дубинцев Иннокентий Сергеевич, физик-ядерщик, занимался проблемами ……………

Я назвал свое имя, Ю вполне дружелюбно пробормотал что-то неразборчивое.

- Очень приятно, – физик-ядерщик коротким точным движением сорвал пробку с первой бутылочки и протянул ее мне – оказывается, планировалось застолье.

- Спасибо, я за рулем, – ответил я, вдруг вспомнив о своей ночной миссии и остро чувствуя, как уходит время. Ангел Ю, к моему удивлению, благодарно кивнув, взял бутылочку и вполне реально приложился к ней. Иннокентий Сергеевич сделал то же самое – причем аккуратно и с достоинством, без особой радостной суетливости, которая всегда выдает алкоголиков – и элегантно откинулся на скамейке, запрокинув лицо к небу, где задыхалась от бензинового чада полная луна.

- Волшебная ночь, не правда ли?

Наверное, я бы ответил такой же банально-вежливой фразой, завязался бы разговор, и я опять, в который раз, узнал бы от бездомного бродяги что-нибудь умное и новое для себя. Но Ю все испортил. И это уже становилось какой-то нездоровой традицией.

- А что, Иннокентий Сергеевич, когда донецкие здесь стояли, полегче вам было в материальном плане? – спросил ангел.

Бомж-физик сел ровно и поднял на Ю удивленные глаза.

- Простите, не понял вас? – как-то особенно четко проговорил он. И жестом оскорбленного человека поставил почти полную бутылочку на землю – я четко услышал, как донышко цокнуло о плитку.

Было совершенно неясно, что показалось оскорбительным бездомному физику в невинном вопросе Ю, но звонкое напряжение висело в воздухе, как бывает перед ………… или неизбежной дракой.

- А что тут понимать-то? – ангел беззаботно отхлебнул из бутылочки. – Ведь все говорят, прилично подработать можно было. Да и в смысле бутылок, тары то есть…

Иннокентий Сергеевич заговорил, и голос его зазвучал так жестко и четко, что даже у ангела Ю вытянулось лицо.

- Я понимаю, что в моем нынешнем положении обо мне что угодно можно подумать… - Ю попытался что-то вставить, но физик не дал ему и продолжил, – но на всякий случай сообщаю вам, что в 2004 году, зимой, я провел на Майдане – да-да, том самом, других я вообще не знаю! - три месяца. Колол дрова, разбирал привозные продукты и теплые вещи. Дежурил. И не потому, что мне, как вы выразились, было «легче в материальном плане»…

Я решил, что пора разрядить обстановку.

- Иннокентий Сергеевич, я не пойму, с чего вы взяли, что вас кто-то хотел обидеть?

- Ясен-красен, не хотели… – прогудел Ю.

Я уже понял, что его блатные прибаутки не случайны, они – часть какого-то хитрого замысла, но раздражали они от этого не меньше.

- Да и вообще, – повел крепкими плечами ангел, – что-то у вас с политкорректностью не сложилось, Иннокентий Сергеевич. Если вы того… придерживаетесь других политических взглядов, так это ж не значит…

- Политических взглядов… - странным эхом отозвался бездомный физик, и мы с ангелом – причем оба одновременно, бывают такие моменты! – поняли, что сейчас лучше молчать, иначе собеседник закроется, как книга, которой суждено остаться непрочитанной. – Политических взглядов… - он достал откуда-то из одежды мятую сигарету без фильтра, расправил ее тонкими пальцами, закурил, глядя в пустоту. – Знаете, я вам расскажу одну историю. Не то, чтобы совсем давнюю, так… - он помолчал, мы с Ю успели обменяться заговорщицким взглядом. – В Донецке есть театр, русский драматический. Имени Тараса Шевченко. Был, кстати, неплохим, как сейчас – не знаю, врать не буду… Так вот, как-то в театр приехали на очень дорогих автомобилях очень крупного сложения молодые люди. Представились коротко – от Рахметова! Круче пароля в Донецке нет, как вы понимаете... Подошли к главному режиссеру и, знаете, привычно так – явно не в первый раз дело было – потребовали трех девочек. Заметьте, не шлюх вокзальных им захотелось (или их боссу, уж не знаю, да и какая разница!), а актрис драматического театра, чистых наивных выпускниц, мечтающих о премьерах и аплодисментах, о «Чайке» и шотландской пьесе… Нет, явного насилия не было! В тот раз, во всяком случае… А было просто три молодых девушки – у одной пепельная челка падала на большие серо-зеленые глаза, которые всегда словно ждали радостного чуда - к которым подошел трясущийся потный главреж и забормотал:
- Девоньки, родные, выручайте… Я умоляю… Я – на коленях… Вы себе не представляете, что будет, если…

Иннокентий Сергеевич замолчал, выстрелил огоньком окурка в темноту.

- Как вы понимаете, девушки поехали. Или от страха, или режиссера пожалели, а, скорее всего, и то, и другое свою роль сыграло… Политические взгляды, так вы, кажется, выразились? Так вот вам, господа, мои политические взгляды, – голос его зазвучал громче и чуть хрипло. – Этому криминальному стаду место – в карьере, за колючей проволокой, под автоматами! А поскольку его туда вовремя не поместили, оно поперло грабить всю страну, тряся воровским общаком и растопырив пальцы!.. Топтать цветы!.. Харкать на иконы!.. Насиловать ясноглазых девушек, рожденных для чуда и любви! Это вам ясно?!..

Было, конечно, ясно и тошно, но мы опять промолчали, ему же не ответ нужен был!

– И поэтому, когда быдло в «Карденах» и изумрудных запонках кричит мне, что «все будет Донбасс», я отвечаю – вот вам!!.. – он резко вскинул руки в неприличном жесте. – Через мой труп, скоты!.. Я может, живу на помойке, но себя не на помойке нашел!.. Меня родили украинский папа и украинская мама на украинской земле!.. Такой вот политический взгляд… - он замолчал, хмуро и так же неожиданно, как разошелся.

Я уже жалел, что оказался в эту минуту в этом месте. А с другой стороны, понимал – случайного ведь на свете нет, все имеет свою причину и свой смысл… Раз оказался, значит, так нужно.

Ю поставил около скамейки пустую бутылку. «Хоть бы опять чего-нибудь не ляпнул!..» - едва успел подумать я, как он заговорил.

- История, может, и некрасивая, но ничего в ней особенного трагичного нету, кстати говоря… Подумаешь! Я и не про такое знаю! Актрисок тоже, если честно, идеализировать того… не стоит… Тот еще контингент! И родился ты, насколько я понимаю, не на украинской, а на самой что ни на есть советской земле, Сергеевич… Что, не так? – физик молчал, а Ю сделал вид, что не замечает моих взглядов и жестов (ясное дело, специально!). – И еще хотел спросить, ты-то сам к этой истории каким, извиняюсь, боком?..

Я ожидал взрыва, но его не последовало. Бомж заговорил глухо и как-то обреченно. Вот только в интонациях его не осталось ничего радостно-интеллигентного, бродяга бродягой.

- А может, у девушки той жених был, бюджетник, правда, но зато ученый по самое не могу?.. А может, отец, которого тогда рядом не оказалось… А может, даже и муж молодой!.. Об этом не думал?.. А, да кому я все это говорю… Идите вы на хуй…

И Иннокентий Сергеевич резко поднялся, пнув стоящий у ног рюкзак (внутри жалобно треснули бутылки, твердая валюта живущих за чертой людей), и, расстегивая на ходу ширинку, пошел во мрак, к возвышающейся там каменной Лесе Украинке.

«Может, ему просто пить нельзя?» - промелькнуло в голове.

Но тут я увидел, что около скамейки так и стоит почти нетронутая бутылочка «Ром-колы»...

Оглавление.